Шиворот-навыворот: примерка образа читателя абсурдной литературы

«Нелепо, смешно, безрассудно, безумно,
Волшебно!
Ни толку, ни проку, не в лад,
Невпопад совершенно…»

Слова Ю. Кима, музыка Г. Гладкова «Песня волшебника»

ТРАВА ЗАКРУЖИЛАСЬ В ИСТЕРИКЕ ПОД ЗВУКИ МОРОЖЕНОГО.

Абсурдно? Вы правы. Мороженое даже тает беззвучно. Трава скована в своих движениях корневой системой. Состояние истерики явно не располагает к вальсированию. Представить себе в деталях описанную выше картину можно только при наличии взбунтовавшейся фантазии.

Или…

Всё это не лишено смысла? Да! Вы опять правы. Грамматическая модель предложения не повреждена: подлежащее + сказуемое. Высказывание воспринимается как связный текст. Перед нами явно пазл нарратива: есть событие и персонаж-зачинщик. Такое можно пересказать друзьям. Обсудить. Тем более, что этот текст под лупой начитанности сочится реминисценциями. Обсуждению одного только культурного архетипа «трава» можно посвятить несколько развернутых заседаний читательского клуба (например, китайская «культура корней травы» (мироощущение обычного человека); «трын-трава» – слово, позволяющее отмахнуться от чего-либо в русском языке и одноименная советская трагикомедия). Да, содержание немного выходит за рамки обычного. Но в противном случае и обсуждать было бы нечего.

К счастью, в начале прошлого века появилось ОБЭРИУ (объединение реального искусства). И всё встало на свои места. Не вся литература абсурдна. Лишь некоторые её шедевры следует считать абсурдистскими. А именно те, что были созданы  обэриутами, овладевшими «новым поэтическим языком»: Даниилом Хармсом, Александром Введенским и их единомышленниками. В своей «Декларации» (1928 г.) новоиспечённые борцы с любыми правилами-ограничениями, диктуемыми творцу внешним миром, чётко обозначили периметр своего эстетического бытия: «Искусство имеет свою логику, и она не разрушает предмет, а помогает его узнать».

Эта «помощь» облекалась в формы комичного жонглирования смыслами и символами, умышленного разрушения  причинно-следственных и пространственно-временных связей, эпатажного заигрывания со словом. 

Проникшись, вероятно, хармсовским «хирурга в череп ранил стул» (из «Сладострастной торговки») и прочими парадоксальными творениями, литературоведы выявили и, как принято говорить, «научно осмыслили»  новое литературное течение – абсурдизм. Появился даже термин «хармсоведение», свидетельствующий о том, насколько глубоко и систематично было решено исследовать этот культурной слой, накрывший планету (заметим в скобках, что почти одновременно с обэриутами, творившими в поле российской литературы, в Европе С. Беккет и Э. Ионеско с упоением занимались созданием антитеатра).

Забудьте то, что прочитали в предыдущем абзаце. Блуждая по зарослям научного осмысления бессмысленного и систематизации бессистемного, мы набрели на спасительный выход. С.Ф. Меркушов в статье  «Теоретическая рецепция категории художественного абсурда» (журнал «Казанская наука», №7, 2019), обобщая существующие подходы к удивительному арт-феномену, убедил нас в том, что, только приняв «вневременной характер абсурда» и «неразделимость понятий “абсурд” и “смысл”», можно смело брать любую книгу в руки и не ронять её из них при «внежанровом» столкновении с абсурдом на страницах.

Берем смело книгу в руки? Абсурдист вы или нет (пока)? Оседлаем носорога и проверим, какой вы читатель.

Идеальный проводник в мир распадающихся смыслов. Одно из самых крупных животных на Земле и символ «необузданной силы и ярости» (по версии «Мегаэнциклопедии Кирилла и Мефодия») питается … травой (обычной, неистеричной). Нелепым выглядит тот факт, что носороги, за исключением одного из видов, сейчас вымирают после головокружительной карьеры покорения планеты. «Стаж» успешной эволюции грозных копытных вегетарианцев насчитывает миллионы лет.

Готовы подпевать? Или перекрикивать инстинкт самосохранения, на ваш взгляд, безрассудно? Если вы предпочитаете искать убежище в лианах (так поступили обезьяны — второстепенные персонажи этой истории) вместо нелепого караоке, то логика здравого смысла будет притормаживать наше путешествие по траектории выхода за грани разумного. А мы еще даже не сдвинулись с места. 

Цитируемый текст (стихотворение «Носорог») принадлежит перу русского поэта Серебряного века Николая Гумилева, чьё имя литературоведами НЕ причислено к сонму абсурдистов. С учётом новых вводных интерпретировать прочитанное следует (правила-ограничения в Серебряном веке пока «никто не отменял») в духе декодирования символов. Носорог – символ смерти (да, символы полисмысленны до бессмысленности), а не парнокопытное, оставляющее после себя кучи навоза. Песня тоже исполняется беззвучно. Это же символ. Ухода в «нездешнее».

Беседа, присоединиться к которой, даже мысленно, не представляется возможным зрителю-свидетелю происходящего. Слишком радикально отличается параллельный вымышленный мир от реального. Много вымысла. Мало реальности. Много языка, далекого от реального. 

Текст-то принадлежит тому же самому перу – лучшего «носороговеда» Серебряного века Николая Гумилева. «Охота на носорога», по определению автора, является «пьесой в двух действиях из доисторической жизни». Произведение было создано до появления на свет «Декларации» обэриутов. А читается так, словно Гумилев не «вождь» акмеизма (от греческого «вершина, цветение»), а предводитель абсурдистов. Акмеисты вели деликатную (творческую, а потому бессмысленную) борьбу с туманностью полунамёков символистов и их оторванностью от всего земного, старательно придерживались конкретики в системе образов, следили за точностью словоупотребления. Подобно тому, как проект надстройки коммунизма над социализмом оказался утопией, акмеизм на практике не многим перерос фундамент символизма. В цитируемом фрагменте, например, носорог смутно воспринимается как символ захвата власти. Наверное.

Квазинаучный спор по странному поводу переносит нас в партер театра абсурда. Настоящего на этот раз. «Легализованного» литературоведением. Пьеса «Носорог» (цитируется в переводе Л. Завьяловой) вышла  из-под пера (это важно!) французского драматурга Эжена Ионеско. Её героев мы застали в момент обсуждения пренеприятного инцидента – появления носорога (носорогов) в городе. Опасная ситуация развивается по уже знакомому (спасибо гумилевскому «Носорогу») парадоксальному сценарию: действующие лица заняты более важными делами, чем собственное спасение. В результате горожане превращаются в носорогов. В буквальном смысле этого слова. 

Что всё это значит? Комментируя свой замысел за рамками литературного произведения, Эжен Ионеско дал разумное объяснение происходящему: оносороживание есть ничто иное, как захват власти в мире (где-то мы это уже видели) тоталитаризмом.

Возвращаемся к привычному «контенту». Слезайте с носорога. Откровенно говоря, мы не знаем, абсурдист вы или нет. И знать не можем, поскольку само понятие абсурда не поддаётся определению. Так считают очень многие философы и литературоведы. Но нам доподлинно известно, что белый носорог на самом деле серый. Или коричневый. Причиной «обеления» стала нелепая ошибка. Считается, что в своё время англичане в бурском слове «wijde» («широкомордый») услышали привычное «white» («белый»).

Зачем вам эта информация? Для профилактики. Вы же хотите, в отличие от браконьеров, видеть дальше рога носорога? Утопая в кажущейся бессмысленности бытия, важно не превратиться в «животное о двух ногах, лишённое перьев» (платоновское определение человека). Гумилев и Ионеско водили своими перьями по бумаге именно для того, чтобы остановить оносороживание в любых его проявлениях.