Чтобы быть врачом, нужно очень любить людей. Глобальное признание глобального врача. Гейштерова Ольга Вадимовна

Есть профессии, в которых нельзя спрятаться за инструкцию. Где накрахмаленный халат не защищает от боли ни своей, ни чужой;
где каждое утро ты садишься напротив человека и ищешь те самые слова, после которых ему буквально станет легче дышать.

О чём думает врач, когда видит пациента? О чём думает пациент, когда видит врача? Ни один человек в белом халате не получил медаль, на которой крупными буквами было бы написано «хороший доктор», — этим званием врача наделяют люди.

Врачей учат многому: распознавать болезни, назначать лечение, читать снимки, но не учат самому главному: как не перестать видеть в пациенте себя. Иногда этот навык приходит с опытом, иногда не приходит вообще. Пациентов учат выбирать врача по рейтингу, читать отзывы в интернете, гуглить симптомы и перекладывать ответственность за выздоровление на кого угодно, только не на себя. И похоже, нас не научили главному.

На вопросы редакции отвечала врач первой категории терапевт-пульмонолог Гейштерова Ольга Вадимовна.

— Это был выбор, который мне передала бабушка. Она ещё ребенком пережила войну: голод, холод, нищету — всё через себя пропустила. Потом она со своим мужем, который служил, моталась по всему Союзу. Работала везде, где могли пригодиться её руки и сердце: в роддоме принимала малышей, на скорой людей спасала, в госпиталях раненых выхаживала, работала акушеркой, медсестрой, фельдшером. Когда силы у бабушки стали уже не те, она устроилась работать диспетчером Скорой помощи в городе Кирсе, там, где я родилась.

Родители мои много работали, и вот бабушка сажала меня маленькую в санки и везла на станцию Скорой помощи. Я до сих пор помню этот запах: стерильность, чистота, накрахмаленные халаты, белые колпаки. Маленькая комнатка, стол с телефоном, где бабушка вызовы принимает, и рядом кабинет, где можно укол сделать, перевязать, оказать неотложную помощь. Я сидела тихо, впитывала всё и уже тогда знала, что это мой мир.

Бабушка часто говорила: «Оля, если пойдёшь в медицину — запомни: людей надо любить. Не профессию, не деньги, не статус. Людей. И если уж быть врачом, то только хорошим. Не так: одним больше, одним меньше, а по-настоящему». Сама она до врача не дотянулась — обстоятельства не пустили, но всю жизнь бабушка работала рядом с врачами и видела их и хороших, и таких, про которых лучше промолчать.

Однажды она сказала мне фразу, которую я никогда не забуду: «Я буду знать, что не зря прожила жизнь, если ты станешь врачом». Я сначала пошла по её стопам — закончила медучилище, стала фельдшером. А потом решила пойти дальше: пошла на подготовительные курсы, поступила в медакадемию в городе Киров — шесть лет учёбы, год интернатуры. В общей сложности к профессии врача я шла десять лет.

Бабушка до этого дня не дожила, но она видела, что я учусь, видела, что я иду. И, наверное, для неё это было важнее любого диплома.

В 2013 году меня отправили на учёбу в Смоленск на пульмонологию. После второго декретного отпуска я вышла на работу в ЦКБ, потом в третью городскую поликлинику, а затем в военный госпиталь. Это было счастливое время и замечательный, дружный коллектив. Мы до сих пор встречаемся, настолько у нас крепкая дружба.

В госпитале была своя специфика — молодые парни-срочники и палата пенсионеров, которую я вела. Но мне хотелось большего — больше практики, больше знаний и я ушла в областную больницу.

В областной больнице было интересно. Там работала заведующая отделением Елена Петровна. Таких врачей сейчас нет. Их надо как губку впитывать, сидеть, разговаривать, спрашивать. Они столько знают! Так же, как когда-то в третьей горбольнице меня учила пунктировать и вести стационар Наталья Апполинарьевна Хованова. У меня, вообще, были хорошие учителя. Сейчас таких уже нет.

Так я работала в областной больнице, а потом нас сократили. И вот я здесь в своём кабинете рассказываю вам свою историю. Кардиологом я так и не стала, а пульмонология меня сама нашла. И я ей за это благодарна.

А если вспомнить свой первый настоящий рабочий день, когда я вышла после декрета, — мне было страшно. В общей сложности я пробыла два года дома с ребенком, это значит, что всё это время я больше думала про пеленки и смеси, чем про медицину. Естественно, я многое забыла — что-то за это время уже устарело, что-то просто вылетело из головы. 

И вот случился первый рабочий день: участок, пациенты, которые ждут от тебя помощи. Вроде бы ничего сверхъестественного: надо ОРВИ полечить, препараты назначить… Но для меня каждая таблетка была событием. Я их назначала, а потом открывала справочник, проверяла — правильно ли назначила. А если назначала что-то серьезнее, например, ЭКГ, то бегала потом к специалистам функциональной диагностики и спрашивала: ну что там, все ли хорошо?

Коллеги, понимая, что я после декрета, относились ко мне лояльно, но сама я себя не щадила, очень ответственно подходила к каждому случаю. И однажды кто-то из старших коллег сказал: «Ну, раз она так бегает по каждому случаю, раз так за каждого пациента боится — значит, будет хорошим врачом». Эта фраза тогда меня очень поддержала.

Страх в первый год работы — это не слабость, это способ не наделать ошибок, когда ты еще не набрался опыта, но уже отвечаешь за чужие жизни.

Помню, старшему сыну было 8 лет. Я пришла утром с дежурства и увидела, что он занимается с репетитором. У меня не было даже сил дождаться конца занятий, я просто упала на диван и уснула. Проснулась я оттого, что сын укрывает меня одеялом и говорит: «Мама, ты спи, репетитор ушла, всё хорошо».

Младший сын часто болел, поэтому я брала его с собой в госпиталь на дежурства. Все знали, что молодая пульмонолог сегодня дежурит с ребенком. Наверное, это выглядело странно, но у меня не было выбора, потому что дежурить надо. Можно было взять больничный и сидеть дома с ребёнком, но как я уйду, как брошу пациентов, руководство, коллег? Вы, наверное, скажете, что я должна была поступить иначе? Может быть. Но у врачей моего поколения ещё сохранилась старая закалка: мы должны выполнять свою функцию.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: они всё видели. Всё понимали. И они не обижаются. Но иногда мне кажется, что они просто об этом не говорят.

— Знаете, к каждому нужен свой подход. С опытом понимаешь: таблетки — таблетками, но без человеческого контакта они работают совсем иначе. Человек заходит в кабинет, и ты должна поймать его волну. Даже если он злой, агрессивный — за этим всегда что-то стоит: может быть, у него дома ребёнок болеет, может быть, он просто устал так, что уже не до вежливости.

Моя бабушка говорила: «Оля, какую золотую таблетку ни назначь, а без доброго слова она не поможет». И под «добрым словом» она имела в виду не «гладить по головке», а просто быть рядом. Слышать. Не отмахиваться.

Я всегда говорю: «Давайте договоримся. Если мы с вами не найдём общий язык — лечение может затянуться».

Конечно, иногда сложно — я же тоже человек. Бывает, думаю: «ну почему пациент так себя ведёт?» А потом останавливаю себя: «у него, может быть, жизнь такая, что другой на его месте уже бы давно сломался. У него своя правда, и моя задача — не обижаться в ответ, а понять».

Муж иногда говорит: «Другая бы давно убежала от такого груза, а ты держишься. Спасибо тебе». Мы 20 лет вместе. И это, наверное, тоже про подход.

— Наверное, я бы сказала: «Оля, перестань так трястись над каждой таблеткой». Я была слишком тревожной: приходила домой и сразу зарывалась в книги. Дети рядом, а я в книгах. Муж может подтвердить: у меня столько этих книг дома было, потому что мне всё время казалось, что я чего-то не знаю, чего-то не понимаю, что вот сейчас сделаю ошибку и кто-то пострадает. Наверное, нужно было дать себе больше свободы, больше внутреннего спокойствия. Но, с другой стороны… как без этого стать врачом? Я до сих пор не знаю ответа.

Мне всегда было сложно после двенадцатичасовой смены сразу выкинуть из головы всех больных или отработав, ровно в 17-00 встать и уйти домой. Я так не могла. Наверное, мне нужно было быть посмелее. Мне нужно было дать себе больше свободы, больше спокойствия, разрешить себе иногда не думать о работе. Но тогда я этого не умела.

Вот что я бы себе сказала: «Оля, не бойся. Ты уже достаточно знаешь. Просто живи».

— Тоже люди. У меня есть троюродная сестра. Она работала директором в детском доме на Донбассе и однажды сказала фразу, которую я запомнила навсегда: «Оля, я столько насмотрелась на этих детей, они же такие разные. Но я боюсь, что пока я буду спасать чужих, мои собственные дети останутся сиротами».

Она отдавала себя этим детям полностью, без остатка так же, как мы, врачи. И, наверное, кто-то скажет: она для них — Бог, потому что она давала детям то, чего у них не было. Но с другой стороны, для этих же детей она была просто обычным человеком, который должен: должен быть добрым, должен быть терпеливым, должен быть идеальным. И дотянуться до той планки, которую поставили для неё дети, практически невозможно, потому что планка эта — божественная, а она всего лишь человек.

Вот так и с врачами. Ты выложился полностью, сделал всё, что мог, а пациент смотрит и говорит: «Мало. Ты не Бог». И он прав, потому что ты и правда не Бог. Ты просто человек, который через себя не перепрыгнет. У кого-то сил и знаний больше, у кого-то меньше, но наделять нас божественными чертами опасно и для пациентов, и для нас самих.

Бог — он где-то там. А мы здесь, внизу, с нашими руками, книгами, усталостью и желанием помочь. И иногда этого желания недостаточно, а иногда — достаточно, но это не делает нас богами, зато делает нас людьми.

В итоге специалисты всё чаще смотрят в сторону онлайн-образования. Формально врач пройдёт там обучение, а по факту? Я не говорю о том, что онлайн-образование — это всегда плохо, нет. Но когда оно становится просто способом закрыть потребность, а не дать знания, тогда начинаются проблемы, потому что врач остаётся один на один с пациентом и с тем багажом, который у него есть. А багаж этот часто формируется не на курсах, а на ночных дежурствах, на ошибках, на опыте старших коллег, которым повезло оказаться рядом. И всё это  на фоне хронической усталости и нехватки времени.

— Это не просто опасно. Это смертельно опасно. Потому что можно пропустить тот самый момент, когда человеку ещё можно помочь, когда можно вмешаться и вытащить. Я знаю всё про эти «бабушкины рецепты», про водку, про солнце, про соду, про всё. И я говорю вам: это ловушка.

Человек уходит в нетрадиционную медицину, к знахарям, к целителям и запускается необратимый процесс. Время уходит. Та самая диагностика, которая могла бы спасти, оказывается не пройдена. И когда человек, наконец, приходит к врачу, доказательная медицина уже бессильна, потому что врачи могут работать только в тех границах, где ещё есть что лечить. А за этими границами только молчание.

Я не против народных методов  в качестве дополнения, в качестве поддержки, но когда они становятся заменой настоящей медицине — это катастрофа. Все научные исследования, все клинические испытания, вся доказательная база — не просто так придуманы. За ними стоят тысячи жизней, которые могли бы быть спасены, если бы не ушли в эту ловушку раньше.

— Плохо. Отношусь плохо. И я это прямо говорю. Если пациент начал лечение с врачом, если он выбрал этого врача, важно сохранять контакт и доверие. Конечно, если врач компетентен, если он дал назначение, значит, его нужно выполнить. Не для того, чтобы порадовать, а чтобы ускорить процесс выздоровления, чтобы вовремя перейти к профилактике.

Кто-то забыл принять таблетку, кто-то испугался побочек, кто-то решил, что само пройдёт. Но потом такие пациенты возвращаются и говорят: «А может, теперь что-то назначите?» А я смотрю и понимаю: время упущено. Можно попробовать, можно постараться, но результат уже будет не таким эффективным, как мог бы быть, если бы всё сделали вовремя.

И это обидно. Потому что я знаю, что можно было сделать по-другому.

— Конечно. И сейчас эволюция продолжается. Раньше человек нырял за жемчугом и тренировал лёгкие, сейчас мы тренируем мозг. Пусть даже не специально, просто жизнь вот так поменялась. Мы всю информацию получаем через экран, реагируем быстрее, перерабатываем больше.

Я думаю, какие-то функции у нас снизятся, а какие-то наоборот, разовьются невероятно. Например, функционал мозга не до конца изучен. Представляете, какие там резервы? Эволюция будет стимулировать определённые отделы, те, что отвечают за скорость принятия решений, за обработку информации.

А что-то другое — уйдёт. Ненужное. Как когда-то у нас ушли жабры и хвосты.

— Медицина ведь, правда, не стоит на месте. Мы сейчас все немножко Боткины, немножко Авиценны. Раньше что было? Послушал, посмотрел, постукал и всё. Я не спорю, сбор анамнеза — это 90% диагноза, это святое. Но сейчас у нас есть КТ, МРТ, ультразвук. Мы видим то, что раньше могли только предполагать.

И вот эти «раньше» и «сейчас» всё время спорят. Сколько всего в прошлом резали по принципу «лишнее — отрежем, а там видно будет». А теперь смотришь — и видно: лишним был сам скальпель.

Но плацебо это же не про «не надо». Это про другое. Это про то, что человеку иногда нужна не таблетка, а внимание или надежда. Но если у пациента тромб в сердце, физраствором его не вылечишь.

А вот антибиотики — это вообще отдельная боль. Их сейчас столько назначают и не только врачи. Люди сами себе назначают, пьют как хотят, не соблюдают курс, дозу не соблюдают. И мы уже видим, к чему это идёт. Например, в США нашли клебсиеллу, которая вообще ни на что не реагирует. Вообще ни на что. Это же будущее. Мы к этому идём.

Говорят, в лабораториях уже есть новые антибиотики, которые мы ещё не знаем. И хорошо, если они до нас быстро дойдут, а пока работаем с тем, что есть. И потом, если один антибиотик не работает, мы же это видим, значит, его надо менять. Посев мы, конечно, сделаем, но он через шесть дней будет готов, а человек здесь и сейчас. Поэтому важно всё принимать только под контролем врача. 

Противовоспалительные — нурофен, ибупрофен — они же смазывают картину. Сбивают температуру, а температура — это иммунная защита. Мы её сняли, убрали, а вирусы и бактерии никуда не делись. Мамы дают своим маленьким детям жаропонижающие, сбивают, сбивают температуру, а потом ребёнок в реанимации. Потому что процесс идёт, а защиты уже нет.

Первые дни мы лечим ОРВИ, лечим вирус, а вирус, если просто объяснять, открывает дверку для бактерий. Если организм не справился, если противовирусные не помогли, заходят бактерии — это уже осложнения.

Так что баланс нужен во всём. И в таблетках, и в вере, и в том, чтобы вовремя остановиться и подумать: а что я вообще делаю?

— Крепкий организм справится сам. Поэтому я всегда говорю: первые пять дней ОРВИ мы просто наблюдаем, даём противовоспалительное, общеукрепляющее, противовирусное — по ситуации, пусть организм работает. Если простуда затягивается больше пяти дней, если появляется кашель с гнойной мокротой или из носа пошли жёлто-зелёные выделения, значит, подключились бактерии. Тогда уже пора к врачу делать анализы, брать течение болезни под контроль.

Антибактериальная терапия — это не зло, она нужна, когда действительно требуется. Но всё должно быть рационально, вовремя и по назначению. Не надо хвататься за антибиотик при первой температуре 38. Дайте организму побороться, иммунитет не просто так существует. Два-три дня, если температура пошла вниз, значит, справился, лечим дальше, поддерживаем. Но если началась вторая волна — тут уже к доктору, без вариантов. Самодеятельность закончилась.

— Уже ведутся работы над принципиально новыми антибиотиками. На конференциях нам пока официально это не озвучивали, но в некоторых ресурсах такая информация уже проскальзывает. Не в общей массе, но идёт.

Но тут важно понимать одну вещь: любой препарат, любое вещество всегда рассчитывают для усреднённого человека. Любое новое лекарство рассчитано на популяцию: 90% поможет, 10% — нет. Это статистика. Всегда так было и будет.

Да, организм индивидуален, но у нас у всех одинаковый набор хромосом, одинаковые рецепторы, глаза, нос, уши у всех работают по одним законам. Поэтому в массе своей мы будем реагировать на новое вещество одинаково.

Никто не отменял индивидуальных реакций, но фундамент, база всегда будет общей. На неё и ориентируются учёные и врачи. Иначе никакую науку не построишь.

Так что да, новые антибиотики появятся. Принципиально новые, не из той базы, что была раньше. Но они всё равно будут направлены на большинство, а организм своё возьмёт.

— Не хватает кадров. В первую очередь — людей, а во вторую очередь аппаратов. Например, есть такой метод — сцинтиграфия лёгких: вводится радиоактивное вещество, оно распределяется по кровотоку, и специальный аппарат видит, где светится, а где нет. Очень хороший метод, чтобы оценить кровоснабжение.

ПЭТ-КТ у нас вообще нет. А это же позитронно-эмиссионная томография, одномоментное обследование всего организма. Вводится радиофармпрепарат, и все поражённые клетки начинают светиться. Метастазы видны как на ладони. Если при обычном КТ не видно, а тут — видно, значит, можно назначить химиотерапию, можно успеть. Не всегда радикально, но человек будет жить дольше. Это же огромная разница.

А у нас даже КТ с контрастом есть не везде. А КТ с контрастом — это сосудики, это детали, это видно всё. Вот этого и не хватает — возможности увидеть то, что глазам не видно. И вовремя.

— Конечно существует. И гуморальный, и Т-клеточный. Т-клеточный иммунитет первый, кто встречает инфекцию на слизистых. Тканевой иммунитет срабатывает, запускается каскад реакций, и потом уже подключается гуморальный — тот, что растворён в крови, — антитела.

Всё это есть. Бывают врождённые нарушения, первичные иммунодефициты, вторичные. Но в целом иммунитет есть, конечно.

Вы слышали про теломеры?

— Это кончики хромосом. У кого они длиннее — те живут дольше. С возрастом они укорачиваются, но есть препараты, которые могут поддерживать их длину. Генетически у кого-то старение идёт медленнее, а кому-то можно помочь.

Иммунология — это вообще отдельная дисциплина. Это не раздел учебника, который можно выучить и забыть. Это наука, которой надо жить, а не просто знать, потому что там всё завязано: одна клетка тянет другую, один механизм включает десять, и если ты не чувствуешь эту систему, ты будешь назначать не то и не так. Но если есть исследования, если есть препараты, прошедшие испытания, значит, они работают.

Я, допустим, полиоксидоний очень люблю. Это стимулятор фагоцитоза и антителообразования. Это не виферон, где интерферон уже готовенький, а препарат, который заставляет организм вырабатывать защиту. Я на себе его почувствовала, на своей семье и два года назад начала назначать людям. А в этом году его включили в стандарты лечения вирусных инфекций. Понимаете? Я уже два года назначаю, а только сейчас исследования догнали.

Так что иммунитет есть. И работать с ним можно. Главное — не мешать и вовремя помогать.

— Ну, наверное, такое мнение имеет право на существование. Раньше люди и без антибиотиков жили. Вопрос: только сколько и с каким качеством.

Может быть, на каком-то уровне и психосоматика срабатывает: человек начинает есть таблетки горстями, верит, что ему это  поможет, и ему действительно становится легче. Но тут ещё всё зависит от самого вируса, от его агрессивности, от дозы, которую человек получил.

Вот представьте: кто-то пропил пять дней витамин С по 90 микрограммов, и всё отлично. А почему? Потому что доза инфекции была маленькая, организм справился сам, а витамин С просто подсластил ему работу. А другой человек сидит в офисе, где пятеро коллег уже третий день с температурой 39 продолжают ходить на работу. Он постоянно находится в этом очаге. Ему, я думаю, одним витамином С не обойтись.

Так что дело не в том, что иммуностимуляторы вредны. А в том, что к ним, как и ко всему нужен подход. И если инфекция сильная, одной верой в таблетки не спастись.

— У меня был пациент, который полгода принимал ударные дозы витамина С. Максимальные, на грани. И в конце концов он пришёл к нам с саркоидозом. Я спрашиваю: «Что вы принимали? Где были? Чем занимались?» Перебираем всё. У него в семье никто никогда таким не болел, генетика чистая. И единственное, что вылезло из анамнеза — эти полгода витаминной атаки.

Этиология саркоидоза вообще неизвестна: мы не можем сказать точно, что именно его спровоцировало. Но когда пациент сам говорит: «Я полгода пил витамин С литрами», — это заставляет задуматься.

Да, витамин С водорастворимый, он вроде бы выводится, не накапливается, но он может образовывать соли в почках, приводить к мочекаменной болезни. И, как видите, может влиять на иммунитет так, что тот даёт сбой.

Так что всё есть яд и всё есть лекарство. Главное — доза. И время. И то, что вы пьёте без назначения врача.

— Первое и главное — противовоспалительные препараты. Найз, нурофен всегда должны быть. Должны быть спазмолитики: но-шпа, дротаверин. Без них никуда. Обязательно в аптечке должен быть антисептик, хотя бы фурацилин или мирамистин. Положите в аптечку перевязочные материалы: бинт, пластырь.

Если вы собираетесь в длительную поездку, я бы ещё и антибиотик посоветовала взять. Не для того, чтобы сразу его пить, а чтобы был: вдруг температура затянулась, пошла гнойная мокрота, а вы в другом городе, неизвестно куда бежать. Если переносите амоксиклав — возьмите его.

Если есть возможность, снабдите аптечку портативным небулайзером, который помещается в сумку. В него можно добавить пульмикорт, физраствор. Если вдруг начнётся сильный кашель, спазм, или у ребёнка появится ложный круп спасут только ингаляции. Это очень важно.

Аскорбинка лишней не будет. Отхаркивающие средства — флуимуцил, амброксол тоже лучше держать под рукой. И ещё в аптечке обязательно должен быть адсорбент: лактофильтрум, смекта, обычный активированный уголь. И противоаллергические препараты: лоратадин, зодак.

— Ну, я не особо доверяю леденцам с шалфеем, всем этим травкам. Люди говорят: «Мне помогает». Но если болезнь реально началась, если это не лёгкое недомогание, а настоящий инфекционный процесс — травки не помогут. Тут нужны лекарства с доказанным эффектом.

Лекарства — это стопроцентный терапевтический эффект, если мы говорим про работающие вещества. А все эти БАДы, гомеопатия если навредят — уже хорошо, потому что никто за них не отвечает. Принцип «не навреди» у них работает,
а принципа «помоги» — нет.

Меня всегда это настораживало, а сейчас ещё больше, потому что врач всё чаще становится продавцом. Это неправильно, потому что мы  — врачи и мы не хотим продавать, мы хотим лечить.

В институте нас не учили БАДам. Может быть, если пить их лошадиными дозами полгода, что-то и изменится. Но не более.

Действительно работают разжижающие препараты, гормоны, антибиотики. Да, с антибиотиками сейчас проблема резистентности, но это другая история. Они работают и это доказано.

Вот это — база. А всё остальное — ну пусть будет, если хочется. Но не вместо, а вместе. И лучше под контролем.

— Как любой нормальный человек — боюсь. Сейчас жизнь такая, что лучше не болеть. Тем более, мне есть за кого отвечать. Меня в этой жизни кроме меня самой никто не поддержит. Только муж. И всё.

Вот сейчас у меня старший ребёнок учится в Питере. Он тут простыл, позвонил, и у меня в груди всё оборвалось — я же не рядом, я не могу приехать, не могу посмотреть, не могу укол сделать. Конечно, я всё расписала, а кто проконтролирует? Сыну восемнадцать лет: сегодня выпил таблетку, завтра — забыл, получше стало — и ладно. Третий день его лечу, а у самой сердце не на месте: делает — не делает? 

Вот так каждый день. Дома — я рядом, посмотрю, дам, уколю, проконтролирую, а там — только голос в трубке. Поэтому да, боюсь болеть. Не столько за себя, сколько за тех, кто без меня останется.

— Мы не знаем своих резервов. Совсем не знаем. У нас в областной больнице лежала девочка Валерия с лёгочной гипертензией, врождённой патологией. Её поставили на очередь на пересадку комплекса «сердце-лёгкие». Она очень сильно похудела, еле держалась. Мы собирали ей на переносной кислородный концентратор, потому что она уже зависима была. Я даже пост об этом в соцсетях выкладывала. И она до сих пор жива. Жива! Она читает книги, она себя не бросила, она не поставила на себе крест. Она борется за вес, чтобы её взяли на операцию. Понимаете? Врачи дают прогнозы, а она живёт. Потому что есть ради кого.

Или моя мама. Ей давали совсем немного, но она прожила ещё год, потому что хотела жить, потому что настроена была жить. Хотя прогнозы были другие.

Вот это я и называю резервами. Мы не знаем, на что способны. На какие силы, на какое терпение.

И знаете, это работает не только в таких тяжёлых случаях. У нас в пульмонологии лежат тяжёлые больные, задыхаются. Приходишь к ним, садишься рядом, говоришь, успокаиваешь, и отдышка становится меньше. Ещё кислород дашь, ещё чуть-чуть, и человек уже дышит, потому что его кто-то услышал, потому что он поверил, что станет легче.

Так что вера — это не абстракция, это часть лечения. Сколько бы нам не было отмерено, если верить, будет больше. Всегда больше.

Надо верить в себя. Что бы кто ни говорил.